Урсула Ле Гуин.
Апрель в Париже
(Перевела с английского Нора Галь.)
Профессор Барри Пенниуизер сидел за своим столом в холодной
сумрачной мансарде и не сводил глаз с лежащей на столе книги и
хлебной корки. Хлеб - его неизменный обед, книга - труд всей его
жизни. И то и другое слишком сухо. Доктор Пенниуизер вздохнул, его
пробрала дрожь. В нижнем этаже этого старого дома апартаменты весьма
изысканные, однако же первого апреля, какова бы ни была погода,
отопление выключается; сегодня второе апреля, а на улице дождь
пополам со снегом. Приподняв голову, доктор Пенниуизер мог бы увидеть
из окна две квадратные башни Собора Парижской Богоматери -
неотчетливые в сумерках, они взмывают в небо совсем близко, и кажет-
ся, до них можно достать рукой.
Огромные башни утопали во тьме. Доктор Пенниуизер утопал в
унынии. С отвращением смотрел он на свою книгу. Она завоевала ему год
в Париже. Напечатайтесь или пропадите, сказал декан, и он напечатал
эту книгу и в награду получил годичный отпуск без сохранения
жалованья. Мансонскому колледжу не под силу платить преподавателям,
когда они не преподают. И вот на свои скудные сбережения он вернулся в
Париж и снова, как в студенческие годы, поселился в мансарде ради
того, чтобы читать в Национальной библиотеке рукописи пятнадцатого
века и любоваться цветущими каштанами вдоль широких улиц. Но ничего не
выходит. Ему уже сорок, слишком он стар для одинокой студенческой
мансарды. Под мокрым снегом погибнут, не успев распуститься, бутоны
каштанов. И опостылела ему его работа. Какое дело до его теории -
"теории Пенниуизера" - о загадочном исчезновении в 1463 году поэта
Франсуа Вийона? Всем наплевать. Ведь в конце концов его теория
касательно бедняги Вийона, величайшего школяра и преступника всех
времен, - только теория, доказать ее через пропасть пяти столетий
невозможно. Ничего не докажешь. Да и что за важность, умер ли Вийон на
Монфоконской виселице, или (как думает Пенниуизер) в Лионском борделе
на пути в Италию? Всем наплевать. Никому больше не дорог Вийон. И
доктор Пенниуизер тоже никому не дорог, даже и самому доктору
Пенниуизеру. За что ему себя любить? Нелюдимый холостяк, ученый сухарь
на грошовом жалованье, одиноко торчит в нетопленой мансарде
обветшалого дома и пытается накропать еще одну неудобочитаемую книгу.
- Витаю в облаках, - сказал он вслух, опять вздохнул, и опять его
пробрала дрожь.
Он поднялся, сдернул с кровати одеяло, закутался в него и, вот
так неуклюже замотанный, снова подсел к столу и попытался закурить
дешевую сигарету. Зажигалка щелкнула вхолостую. Опять он со вздохом
поднялся, достал жестянку с вонючим французским бензином, сел, снова
завернулся в свой кокон и щелкнул зажигалкой. Оказалось, немало
бензина он расплескал. Зажигалка вспыхнула - и доктор Пенниуизер
тоже вспыхнул, от кистей рук и до пят.
- Проклятие! - вскрикнул он, когда по пальцам побежали язычки
голубого пламени, вскочил, неистово замахал руками, и все
чертыхался, и яростно негодовал на судьбу. Всегда все идет наперекос.
А чего ради он старается? Было 2 апреля 1961 года, 8 ч. 12 м.
вечера.
В холодной комнате с высоким потолком сгорбился у стола человек.
За окном, позади него, маячили в весенних сумерках квадратные башни
Собора Парижской Богоматери. Перед ним на столе лежали кусок сыра и
громадная рукописная книга в переплете с железными застежками. Кни-
га называлась (по латыни): "О главенстве стихии Огня над прочими тремя
стихиями". Автор смотрел на нее с отвращением. Неподалеку, на
железной печурке, медленно закипало что-то в небольшом перегонном
аппарате. Жеан Ленуар то и дело машинально пододвигал свой стул чуть
поближе к печурке, пытаясь согреться, но мысли его поглощены были
задачами куда более важными.
- Проклятие! - сказал он наконец на французском языке эпохи
позднего средневековья, захлопнул книгу и поднялся. Что если его
теория неверна? Что если первоэлемент, главенствующая стихия - вода?
Как возможно доказать подобные мысли? Должен же существовать некий
путь... некий метод... чтобы можно было увериться твердо, бесповоротно
хотя бы в одной истине! Но каждая истина влечет за собою другие, такая
чудовищная путаница, и все великие умы прошлого противоречат друг
другу, да и все равно никто не станет читать его книгу, даже эти жал-
кие ученые сухари в Сорбонне. Они сразу чуют ересь. Чего ради он
старается? Чего стоит его жизнь, прожитая в нищете и одиночестве, если
он так ничего и не узнал, а только путался в догадках и теориях? Он
яростно шагал по мансарде из угла в угол и вдруг застыл на месте...
- Хорошо же! - сказал он Судьбе. - Прекрасно! Ты не дала мне
ничего, так я сам возьму то, чего хочу!
Он подошел к кипе книг - книги повсюду штабелями громоздились на
полу, - выхватил из-под низу толстый том и принялся изучать какую-то
одну страницу. Потом все с тем же застывшим на лице выражением
мятежного вызова приступил к приготовлениям: сера, серебро, мел... В
комнате у него было пыльно и захламлено, однако на небольшом рабочем
столе порядок безукоризненный, все колбы и реторты под рукой. И вот
все готово. Он чуть помедлил.
- Это нелепо, - пробормотал он и глянул в окно, туда, где теперь
еле угадывались во тьме две квадратные башни. Под окном прошел
стражник, громко выкрикнул время - восемь часов, вечер холодный,
ясный. Тишина такая, что слышно, как плещет в берегах Сена. Жеан
Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял кусок мела и начертил на полу,
подле стола, аккуратную пентаграмму, затем взял книгу и отчетливо,
хоть и несмело, начал читать вслух:
- Haere, haere, audi me... (Внемли и повинуйся (лат.))
Заклинание - такое длинное и почти сплошь - бессмыслица. Голос
Ленуара звучал все тише. Стало скучно и как-то неловко. Наскоро
пробормотал он заключительные слова, закрыл книгу - и шарахнулся,
привалился спиной к двери и ошеломленно, во все глаза уставился на
непонятное явление: внутри пентаграммы возник кто-то огромный,
бесформенный, освещенный только голубым мерцанием, исходящим от
огненных лап, которыми он неистово размахивал.
Барри Пенниуизер наконец опомнился и погасил огонь, сунув руки в
складки одеяла, которым был обмотан. Он даже не очень обжегся,
только отчасти утратил душевное равновесие и опять подсел к столу.
Поглядел на свою книгу. Глаза у него стали круглые. Перед ним лежала
уже не тощая книжка в серой обложке под названием "Последние годы
Вийона, исследование различных возможностей". Нет, это был тяжелый
том в коричневом переплете, и назывался он "Incantatoria Magna"
(Великие заклятия (лат.)). У него на столе? Бесценная рукопись 1407
года? Да ведь единственный список ее, который пощадило время, хранится
в Милане, в Амброзиевской библиотеке? Пенниуизер медленно обернулся. И
медленно раскрыл рот от изумления. Обвел взглядом железную печурку,
рабочий стол, уставленный ретортами и пробирками, неправдоподобные
тома в кожаных переплетах - они громоздились на полу, десятка три
солидных кип, - окно, дверь. Знакомое окно, знакомая дверь. Но у
двери съежился на полу кто-то маленький, бесформенный, черный, и от
этого существа исходил сухой частый треск, точно от погремушки.
Барри Пенниуизер не отличался особой храбростью, но он был
человек рассудительный. Он подумал, что сошел с ума, и потому сказал
совершенно спокойно:
- Вы кто, дьявол?
Существо содрогнулось и продолжало стучать зубами.
Профессор мельком глянул туда, где высился неразличимый в темноте
собор, и для пробы перекрестился.
Тут непонятное существо вздрогнуло, но не отпрянуло. Потом еле
слышно что-то сказало, оно отлично говорило по-английски... нет, оно
отлично говорило по-французски... нет, оно довольно странно говорило
по-французски.
- Значит, вы есть господь бог, - сказало оно.
Барри встал и попытался его рассмотреть.
- Кто вы такой? -- властно спросил он.
Существо подняло голову - лицо оказалось самое обыкновенное,
человеческое - и кротко ответило:
- Как вы попали в мою комнату?
Короткое молчание. Ленуар поднялся с колен, выпрямился во весь свой
невеликий росточек - пять футов и два дюйма.
- Эта комната моя, - сказал он наконец с ударением, хотя и вполне
вежливо.
Барри обвел взглядом книги и колбы. Еще минута прошла в молчании.
- Тогда как же я сюда попал?
- Я перенес вас сюда.
- Вы маг?
Ленуар с гордостью кивнул. Он весь преобразился.
- Да, я маг,- промолвил он.- Да, я перенес вас сюда. Если Природе не
угодно открыть мне знания, так а могу покорить ее, Природу, я могу
сотворить чудо! Тогда к дьяволу науку! Я был ученым... с меня
довольно! - Он устремил на Барри пылающий взор.- Меня называют глуп-
цом, еретиком, что ж, клянусь богом, я и того хуже! Я колдун, доктор
черной магии. Я - Жеан, чья фамилия означает - Черный! Магия
действует, так? Стало быть, наука - пустая трата времени. Ха! - фырк-
нул он, но по лицу совсем не видно было, чтобы он торжествовал.- Лучше
бы она не подействовала,- сказал он, тише и зашагал взад и вперед
между кипами книг.
- Я тоже предпочел бы, чтобы ваша магия не подействовала,- отозвался
гость.
- Кто вы такой? - Ленуар вскинул голову и с вызовом поглядел в лицо
Барри, хотя тот был на голову выше.
- Меня зовут Барри Пенниуизер.
Я профессор, преподаю французский язык в Мансоновском колледже, штат
Индиана, прoвожу отпуск в Париже - продолжаю изучать позднее
французское средневеко...- Он запнулся. Вдруг он понял, что за
произношение у Ленуара и почему он не Жан, а Жеан.- Какой сейчас год?.
Какой век? Прошу вас, доктор Ленуар...- Лицо у француза стало
растерянным. Слова не только звучат по-иному, изменилось, кажется, и
самое их значение. - Кто правит вашей страной?! - закричал Барри.
Ленуар пожал плечами - истинно французский жест (есть вещи, которые
не меняются).
- Королем сейчас Людовик, - сказал он, - Людовик Одиннадцатый.
Гнусный старый паук.
Несколько минут они стояли неподвижно, точно вырезанные из дерева
индейцы у дверей табачной лавки, и в упор смотрели друг на друга.
Ленуар заговорил первый:
- Так значит вы человек?
- Да. Послушайте, Ленуар, по-моему, вы... ваши заклинания... должно
быть, вы что-то напутали.
- Очевидно, - сказал алхимик. - А вы француз?
- Нет.
- Англичанин? - Глаза Ленуара гневно вспыхнули. Проклятый британец!
- Нет. Нет, я из Америки. Я из.. вашего будущего. Из двадцатого века
от рождества Христова. - Барри покраснел. Это прозвучало преглупо, а
он был человек скромный. Но он знал: ничего ему не мерещится. Он у
себя в комнате, но сейчас она совсем другая. Эти стены не простояли
пяти веков. Здесь не стирают пыль, но все новое. И том Альберта
Великого в кипе у его колен - новехонький, в мягком, ничуть не
высохшем переплете из телячьей кожи, и ничуть не потускнело тисненое
золотом название. И стоит перед ним Ленуар - не в костюме, а в
каком-то черном балахоне, человек явно у себя дома...
- Пожалуйста, присядьте, сударь,- говорил меж тем Ленуар. М прибавил
с изысканной, хотя и рассеянной учтивостью ученого, у которого за
душой ни гроша: - Должно быть, вы утомлены путешествием? Не окажете ли
мне честь разделить со мною ужин? У меня есть хлеб и сыр.
Они сидели за столом и жевали хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался
объяснить, почему он решился прибегнуть к черной магии.
- Мне все опостылело, - сказал он. - Опостылело! Я работал не щадя
себя, в уединении, с двадцати лет, а чего ради? Ради знания. Дабы
познать иные тайны природы. Но познать их не дано.
Он с маху на полдюйма вонзил нож в доску стола, Барри даже
подскочил. Ленуар маленький, щупленький, но, видно, нрав у него
пылкий. И лицо прекрасное - хоть и очень бледное, худое, но столько в
нем ума, живости, одухотворенности. Пенниуизеру вспомнилось лицо
прославленного атомного физика, чьи фотографии появлялись в газетных
полосах вплоть до 1953 года. Наверное, из-за этого сходства у него
вырвалось:
- Иные тайны познать дано, Ленуар; мы не так уж мало всякого
узнали...
- Что же? - недоверчиво, но с любопытством спросил алхимик.
- Ну, это не моя область.
- Умеете вы делать золото? - спросил Ленуар с усмешкой.
- Нет, кажется, не умеем, но вот алмазы у нас делают.
- Каким образом?
- Из углерода... ну, в общем, из угля... при огромном нагреве и под
огромным давлением, как я понимаю. Вы же знаете, и уголь и алмаз - тот
же углерод, один и тот же элемент.
- Элемент?!
- Ну, я ведь говорил, сам я не...
- Который из всех - первоэлемент? Который главенствующая стихия? -
закричал Ленуар, вскинул руку с ножом, глаза его сверкали.
- Элементов около сотни, - стараясь не выдать испуг, сдержанно
ответил Барри.
Два часа спустя, выжав из Барри все, до последней капли, остатки
сведений по химии, который тот когда-то получил в колледже, Ленуар
выбежал в ночь и вскоре возвратился с бутылкой.
- О, господин мой! - кричал он. - Подумать только, что я предлагал
тебе всего лишь хлеб и сыр!
В бутылке оказалось чудесное бургундское урожая 1477 года, добрый
выдался год для винограда. Они выпили по стаканчику, и Ленуар сказал:
- Если бы я мог тебя хоть как-то отблагодарить!
- Вы можете. Знакомо вам имя поэта Франсуа Вийона?
- Да, знаю, - не без удивления сказал Ленуар. - Но он ведь только
сочинял какую-то чепуху, на французском сочинял, а не на латыни.
- А знаете вы, когда и как он умер?
- Ну конечно. Его повесили здесь, на Монфоконе, то ли в шестьдесят
четвертом, то ли в шестьдесят пятом, с шайкой таких же негодников. А
что тебе до него?
Еще два часа спустя бургундское иссякло, горло у обоих пересохло, за
окном чуть брезжил ясный холодный рассвет, и стражник выкрикнул три
часа.
- Я дико устал, Жеан, - сказал Барри. - Отошли-ка меня обратно.
Алхимик не стал спорить, слишком он был учтив, полон благодарности,
а вдобавок, пожалуй, тоже совсем выдохся. Барри стал столбом внутри
пентаграммы - высокий, костлявый, закутанный в коричневое одеяло, с
дымящейся сигаретой в зубах.
- Прощай, - печально молвил Ленуар.
- До свидания, - отозвался Барри.
Ленуар начал читать заклинание задом наперед. Пламя свечи
затрепетало, голос алхимика зазвучал тише.
- Me audi, haere, haere! - прочел он, вздохнул и поднял глаза.
Пентаграмма была пуста. Трепетал огонек свечи. - А я узнал так мало! -
вскричал Ленуар в пустую комнату. Потом забарабанил кулаками по
раскрытой книге. "И такой друг... истинный друг...
Он закурил сигарету из тех, что оставил ему Барри, - он мигом
пристрастился к табаку. Так, сидя за столом, он уснул и проспал три
часа. Пробудясь, посидел немного в хмуром раздумье, снова зажег свечу,
выкурил вторую сигарету, а потом раскрыл книгу под названием
"Incntoria" и начал читать вслух:
- Haere, haere...
- О слава богу! - сказал Барри, поспешно выступил из пентаграммы и
стиснул руку Ленуара. - Послушай, я вернулся туда, в эту комнату, в
эту самую комнату. Жеан! Но она была такая старая, ужасно старая и
пустая, тебя там не было... и я подумал, господи, да что же я наделал?
Я готов душу продать, лишь бы вернуться назад, к нему... Что мне
делать со всем тем, что я узнал в прошлом? Кто мне поверит? Как я
все это докажу? Да и кому, черт возьми, рассказывать, когда всем на
это наплевать? И не мог уснуть, битый час сидел и проливал слезы...
- Ты хочешь здесь остаться?
- Да. Вот, я прихватил... на случай, если ты опять меня вызовешь.
- Он несмело выложил восемь пачек все тех же. сигарет "Голуаз",
несколько книг и золотые часы. - За эти часы могут дать хорошую це-
ну, - пояснил он. - Я знал, от бумажных франков толку не будет.
При виде печатных книг глаза Ленуара загорелись любопытством, но он
не двинулся с места.
- Друг мой, - сказал он, - ты говоришь, что готов был продать
душу... ну, сам понимаешь... Готов был и я. Но мы ведь этого не
сделали. Так как же... в конце концов... как все это случилось? Оба мы
люди. Не дьяволы. Не было договора, подписанного кровью. Просто два
человека, оба жили в этой комнате...
- Не знаю, - сказал Барри. - Это мы продумаем после. Можно, я
останусь у тебя, Жеан?
- Считай, что ты у себя, - сказал Ленуар и с большим изяществом
обвел рукою комнату, груды книг, колбы и реторты, свечу, огонек
которой уже побледнел. За окном, серые на сером небе, высились башни
Собора Парижской Богоматери. Занималась заря третьего апреля.
После завтрака (корки хлеба и обрезков сыра) они вышли из дому и
взобрались на южную башню. Собор был такой же, как всегда, только
стены не такие закопченные, как в 1961 году, но вид с башни поразил
Пенниуизера. Внизу лежал совсем небольшой городок. Два островка
застроены домами; на правом берегу теснятся, обнесенные крепостной
стеной, еще дома; на левом - несколько улочек огибают здание
университета; и это все. Между химерами собора, на теплом от солнца
камне, ворковали голуби. Ленуар, которому этот вид был не внове,
выцарапывал на парапете (римскими цифрами) дату.
- Надо отпраздновать этот день, - сказал он. - Сьездим-ка за город.
Уже два года я не выбирался из Парижа. Поедем вон туда... - Он
показал на зеленый холм вдали, там сквозь утреннюю дымку чуть
виднелись несколько хижин и ветряная мельница.- ...На Монмартр, а?
Говорят, там есть неплохие кабачки.
Их жизнь быстро вошла в покойную колею. Поначалу Барри чувствовал
себя неуверенно на людных улицах, но Ленуар отдал ему запасной
черный плащ с капюшоном, и в этом одеянии он если и выделялся в толпе,
то разве лишь высоким ростом. Во Франции пятнадцатого века он,
вероятно, был самый рослый из людей. Условия жизни убогие, вши -
неизбежное зло, но Барри и прежде не очень гнался за комфортом;
всерьез ему недоставало только чашки кофе к завтраку. Они купили
кровать, бритву (свою Барри забыл прихватить), Жеан представил его
домовладельцу как мсье Барри, своего родича из Оверни, и теперь их
повседневная жизнь окончательно устроилась. Часы Пенниуизера принесли
им баснословное богатство - четыре золотых монеты, довольно, чтобы
прокормиться целый год. Продали они эти часы как диковинную новинку,
сработанную в Иллирии; покупатель, камергер его величества, как раз
подыскивал достойную вещицу в подарок королю; он поглядел на марку
фирмы: "Братья Гамильтон, Нью Хейвен, 1881",- и с понимающим видом
кивнул. К несчастью, не успев еще вручить свое подношение, он угодил
за решетку, в одну из клеток в замке Тур, куда Людовик ХI сажал
провинившихся придворных, и те часы, быть может, поныне лежат в
тайнике за каким-нибудь кирпичом в развалинах Плесси; однако двум
ученым мужам это ничуть не повредило. С утра они разгуливали по
городу, любовались Бастилией и парижскими храмами либо навещали разных
второстепенных поэтов, которыми интересовался Барри; после завтрака
рассуждали об электричестве, о теории атома, о физиологии и прочих
материях, коими интересовался Ленуар, производили небольшие химические
и анатомические опыты - как правило, неудачные; после ужина просто
беседовали. В долгих непринужденных беседах они переносились через
века, но под конец неизменно возвращались сюда, в полутемную комнату с
окном, настежь открытым весенней ночи, к своей дружбе. Через две
недели уже казалось, будто они знают друг друга всю жизнь. Они были
совершенно счастливы. Оба понимали: им не удастся применить знания,
полученные друг от друга. Как мог бы Пенниуизер в 1961-м доказать
истинность своих познаний о старом Париже? Как мог бы Ленуар в 1482-м
доказать истинную ценность научного метода познания? Обоих это ничуть
не огорчало. Они и прежде всерьез не надеялись, что хоть кто-то их
выслушает. Они жаждали только одного - познавать.
Итак, впервые за всю свою жизнь оба они были счастливы; настолько
счастливы, что в них стали пробуждаться кое-какие желания, которые
прежде задушены были жаждой знаний. Однажды вечером, сидя за столом
напротив Жеана, Барри сказал:
- Я полагаю, ты никогда особенно не помышлял о женитьбе?
- Да нет, - неуверенно ответил друг. - Все же я духовное лицо, хоть
сан мой и скромен... да и как-то было не до женитьбы...
- И это дорогое удовольствие. Да притом, в мое время ни одна
уважающая себя женщина не захотела бы жить, как жил я. Американки до
дьявола самоуверенны и деловиты, блистательны, но наводят на меня
страх...
- А наши женщины маленькие и черные, как жуки, и у них гнилые
зубы,- мрачно сказал Ленуар.
В тот вечер о женщинах больше не говорили. Но заговорили назавтра, и
на следующий вечер, а на третий - друзья удачно препарировали
лягушку, выделили нервную систему, распили, чтобы отпраздновать такой
успех, две бутылки Монраше 1474 года и порядком опьянели.
- Читай-ка заклятие, Жеан, вызовем женщину,- сладострастным басом
предложил Барри и ухмыльнулся, точно химера на соборе.
- А вдруг на этот раз я вызову дьявола?
- Пожалуй, разница невелика.
- Они неудержимо расхохотались и начертили пентаграмму.
- Haere, haere...- начал Ленуар.
Тут его одолела икота, и за дело взялся Барри. Дочитал до конца.
Налетел порыв холодного ветра, запахло болотом - и в пентаграмме
возникло совершенно обнаженное существо с длинными черными волосами и
дикими от ужаса глазами, оно отчаянно визжало.
- Ей-богу, это женщина,-- сказал Барри.
- Разве?
Да, это была женщина.
- На, вот тебе мой плащ,- сказал Барри, потому что несчастная вся
тряслась, испуганно тараща глаза.
И накинул ей плащ на плечи. Женщина машинально завернулась в плащ,
пробормотала:
- Gratios ago, domine. (Благодарю, господин (Лат.)).
- Латынь! - вскричал Ленуар.- Женщина - и говорит по-латыни?!
Он был этим столь глубоко потрясен, что даже Бота быстрей оправилась
от перенесенного ужаса. Оказалось, что она была рабыней в доме
супрефекта Северной Галлии, жил супрефект на меньшем из островов
затерянного в болоте островного города, называемого Лютециа. По-латыни
Бота говорила с сильным кельтским акцентом и даже не знала, кто был
римским императором в то время, из которого она явилась. Истинная
дочь варварского племени, презрительно заметил Ленуар. Да, правда, она
была невежественной, молчаливая, смиренная дикарка с гривой спу-
танных волос, белой кожей и ясными серыми глазами. Заклятие вырвало ее
из глубины крепчайшего сна. Когда два приятеля наконец убедили ее, что
они ей не снятся, она, видимо, приписала случившееся какой-то прихоти
своего чужеземного всемогущего господина-супрефекта, и приняла свою
участь, не задаваясь больше никакими вопросами.
- Я должна вам служить, господа мои? - осведомилась она робко, но не
хмуро, глядя то на одного, то на другого.
- Мне - нет, - проворчал Ленуар и прибавил по-французски, обращаясь
к Барри: - Валяй, действуй; я буду спать в чулане.
Он вышел.
Бота подняла глаза на Барри. Никто из галлов и мало кто из римлян
отличался таким великолепным высоким ростом; ни один галл и ни один
римлянин никогда не говорил с нею так по-доброму.
- Светильник почти догорел,- сказала она (то была свеча, но Бота
никогда прежде не видела свеч).- Задуть его?
За добавочную плату - два соля в год - домовладелец разрешил им
устроить в чулане вторую спальню, и Ленуар теперь опять спал в главной
комнате мансарды один. На идиллию друга он смотрел с хмурым интересом,
но без зависти. Профессора и рабыню соединила нежная, восторженная
любовь. Их счастье переливалось через край, обдавая и Ленуара волнами
радостной заботливости. Горька и жестока была прежняя жизнь Боты, все
видели в ней только женщину, но никто не обращался с нею как с
человеком. А тут за какую-то неделю она расцвела, воспрянула духом - и
оказалось, под кроткой покорностью таилась натура жизнерадостная,
быстрый ум. Однажды ночью Жеан услышал (стенки чердака были тонкие),
как Барри упрекнул ее:
- Ты становишься заправской парижанкой.
И она ответила:
- Знал бы ты, как я счастлива, что не надо всегда ждать опасности,
всего бояться, всегда быть одной...
Ленуар сел на своей койке и глубоко задумался. К полуночи, когда все
кругом стихло, он поднялся, бесшумно приготовил щепотки серы и
серебра, начертил пентаграмму, раскрыл драгоценную книгу. И чуть
слышно, опасливо прочитал заклятие.
Внутри пентаграммы появилась маленькая белая собачка. Она съежилась,
поджав хвостик, потом несмело подошла к Ленуару, понюхала его руку,
поглядела в лицо ему влажными ясными глазами и тихонько, просительно
заскулила. Щенок, потерявший хозяина... Ленуар ее погладил. Собачонка
лизнула ему руку и стала прыгать на него вне себя от радости. На белом
кожаном ошейнике, на серебряной пластинке, выгравирована была надпись:
"Красотка. Принадлежит Дюпону, улица Сены, 36, Париж, VI округ".
Красотка погрызла хлебную корку и уснула, свернувшись в клубок под
стулом Ленуара. Тогда алхимик опять раскрыл книгу и начал читать, все
так же тихо, но на сей раз без смущения, без страха, уже зная, что
произойдет.
Наутро Барри вышел из чулана-спальни, где проводил он медовый месяц,
и на пороге остолбенел. Ленуар сидел на своей постели, гладил белого
щенка и увлеченно беседовал с особой, что сидела в изножье кровати, -
высокой огненно-рыжей женщиной в серебряном одеянии. Щенок залаял.
Ленуар сказал:
- Доброе утро!
Рыжая женщина чарующе улыбнулась.
- Черт меня побери,- пробормотал Барри (по-английски). Потом сказал:
- Доброе утро. Откуда вы взялись?
Эта женщина походила на кинозвезду Риту Хейворс, только
облагороженную... Пожалуй, сочетание Риты Хейворс и Моны Лизы...
- Я с Альтаира, примерно из седьмого тысячелетия после вашего
времени,- ответила она и улыбнулась еще очаровательней.
По-французски она говорила похуже какого-нибудь первокурсника-футбо-
листа из американского колледжа.- Я археолог, веду раскопки в
развалинах Третьего Парижа. Извините мое прескверное произношение, ваш
язык мы, понятно, знаем только по надписям.
- С Альтаира? Со звезды? Но вы с виду совсем земная женщина... так
мне кажется...
- Люди с Земли поселились на нашей планете примерно четыре тысячи
лет назад... то есть через три тысячи лет от вашего времени.- Она
засмеялась еще того очаровательней и взглянула на Ленуара. - Жеан мне
все объяснил, но я еще немного путаюсь.
- Опасно было повторять этот опыт, Жеан! - с упреком сказал Барри. -
До сих пор нам, знаешь ли, просто на редкость везло.
- Нет, - возразил француз, - это не просто везение.
- Но в конце концов ты шутки шутишь с черной магией... Послушайте...
не имею чести знать вашего имени, сударыня...
- Кeслк,- назвалась она.
- Послушайте, Кеслк,- без малейшей запинки продолжал Барри.- В ваше
время наука, должно быть, невообразимо ушла вперед... скажите, есть на
свете какое-то колдовство? Существует оно? Можно ли и вправду нарушить
законы Природы - ведь вот, похоже, мы их нарушаем?
- Я никогда не видела подлинного колдовства и не слыхала ни об одном
научно подтвержденном случае.
- Тогда что же происходит я! - завопил Барри. - Почему это дурацкое
старое заклятие служит Жеану, всем нам - только оно одно и только
здесь, больше ни у кого и нигде не случалось ничего подобного за
пять... нет, за восемь, нет, за пятнадцать тысяч лет, что существует
история? Почему так? Почему? И откуда взялась эта чертова собачонка?
- Собачка потерялась,- сказал Ленуар, смуглое лицо его было очень
серьезно.- Потерялась на острове Сен-Луи, где-то неподалеку от этого
дома.
- А я разбирала черепки на месте Жилого дома на Втором острове,
четвертый участок раскопок, сектор <Д>. Такой чудесный весенний
день, а мне он был ненавистен. Просто отвратителен. И этот день, н
работа, и все люди вокруг. - Кеслк опять поглядела на сурового
маленького алхимика долгим, спокойным вэглядом.- Сегодня ночью я
пыталась объяснить это Жеану. Понимаете, мы усовершенствовали
человечество. Все мы теперь очень рослые, здоровые, красивые. Не
знаем, что такое пломбы. У всех черепов, раскопанных в Ранней Америке,
в зубах пломбы... Среди нас есть люди с коричневой кожей, и с белой, и
с золотистой. Но все красивые, здоровые, уравновешенные, напористые,
преуспевающие. Профессию и степень успеха для нас заранее определяют в
государственных детских домах. Но изредка попадаются гены с изъяном.
Вот как у меня. Меня учили на археолога, потому что наши учителя
видели, что я, в сущности, не люблю детей, живых людей. Люди наводили
на меню скуку. С виду все такие же, как я, а внутренне все мне чужие.
Если всюду кругом одно и то же, где найти дом... А теперь я увидела не
слишком чистое и не слишком теплое жилище. Увидела собор, а не
развалины. Встретила человека меньше меня ростом, с испорченными
зубами и пылким нравом. Теперь я дома, здесь я могу быть сама собой, я
больше не одна!
- Не одна,- негромко сказал Ленуар Пенниуизеру.- Одиночество, а?
Одиночество и есть колдовство, одиночество сильней всякого
колдовства... в сущности, это не противоречит законам Природы.
Из-за двери выглянула Бота. Лицо ее, обрамленное непослушными
черными волосами, разрумянилось. Она застенчиво улыбнулась и по-латыни
учтиво поздоровалась с гостьей.
- Кеслк не понимает по-латыни,- с истинным наслаждением сказал
Ленуар. - Придется поучить Боту французскому. И ведь французский - это
язык любви, так? Вот что, выйдем-ка в город, купим хлеба, я
проголодался.
Он завернулся в свой траченный молью черный балахон.
А потом все отправились добывать завтрак. Впереди шли алхимик с
межзвездным археологом и разговаривали по-французски; за ними
следовали галльская рабыня и профессор колледжа из штата Индиана,
держась за руки и разговаривая по-латыни. На узких улицах было людно,
ярко светило солнце. Высоко в небо вздымались квадратные башни Собора
Парижской Богоматери. Рядом играла мягкой зыбью река. Был апрель, и
в Париже, по берегам Сены, цвели каштаны.
