холмику венок с траурной красно-черной лентой. Видимо, в своих
расчетах с Андреем Николаевичем они так запутались, что от
четырех правил арифметики решили перейти к высшей математике,
остановившись пока на теории пределов, иначе не писано было бы
на ленте о беспредельной скорби. Из осторожности себя на
ленте не обозначили, "От младших научных сотрудников"
выражалась скорбь, нацеленная на дифференциальное исчисление.
Братья, бережно придерживая Андрея Николаевича, выдернули
пробку из надувного матраца, скатали в рулон транспортное
средство и увезли вдового теперь друга, оставили его одного в
квартире.
Теперь, когда Али не стало, он признался себе, что всегда
смотрел на нее глазами Таисии и женился с одобрения и согласия
продолжавшей его любить женщины.
5
Года через три весной он поехал к родителям. Его встретили
со слезной радостью, мать и отец горевали, успев полюбить Алю.
Родительский дом стал еще прочнее: отец, доверив матери школу,
перебрался в исполком, стал городским головою. Та же печь, те
же стены, а потолок почему-то приспустился. Вот и старенькое
кресло, в котором рождались нелепые вопросы, обращенные к
мирозданию. Андрей Николаевич сел в него с некоторой опаской.
Прислушался. Тишина. Родители уехали на совещание, вернутся
послезавтра. Дверь скрипнула, подалась, как крышка гроба. Шаги
зашуршали -- песком по тому же гробу. "Прочь!" -- заорал Андрей
Николаевич, наугад бросая что-то в сторону шуршания. Он не
ошибся, приближалась Галина Леонидовна: зеленое платье,
янтарные бусы на груди, начинавшей принимать тициановские
формы; умильное щебетание уже перебивалось учащенным
придыханием женщины, собой не владеющей, -- темная
невежественная дура становилась обольстительной красавицей.
"Ну, ну, успокойся..." -- замурлыкала она где-то рядом.
"Прочь!" -- вновь хотел заорать он, но проснулась память, и
старое ощущение вошло, обволокло -- того дня, когда школьница
Галя Костандик вползла в его жизнь. Неужели новый виток
спирали, копирующий некогда завершенный? И тогда повторится
Таисия, упоение душных ночей, когда они выбегали в сад, под
луну? И воспрянет дух любознательности, бросающий его от одной
книги к другой, погружающий его в радостную сумасбродицу
мыслей?
Галина Леонидовна обошла и осмотрела дом так, будто
собиралась его покупать. Ближе к ночи разобрала постель в
комнате Андрея Николаевича, разделась и легла, раскрыв журнал с
кроссвордом. Несколько оторопев, Андрей Николаевич соображал, к
чему все это. Для чего -- ясно. Однако где смысл? Никакой тяги
к взрослой Гале Костандик он не испытывал, поскольку
мировоззренческих экспериментов давно уже не ставил, со смешком
вспоминалась попытка измерить бедра гороховейской паскудницы,
сантиметром опровергнув все выводы солипсизма. Да и никакой,
кажется, загадки не было в Галине Леонидовне. Обычная баба с
чутьем зверька.
Долг мужчины вынудил его лечь рядом. Минут двадцать еще
отгадывали вместе кроссворд, споткнувшись на слове из семи
букв: "Герой национально-освободительного движения Африки
против империализма", по вертикали. Так и не заполнили
клеточек, потому что Галина Леонидовна со злостью сказала: "А
ну его к черту, этот империализм!.."
Вернулись родители -- и Андрей Николаевич облегченно
вздохнул. Слава богу, с кроссвордами покончено, хорошо бы
как-нибудь легко и непринужденно расстаться с самой Галиной
Леонидовной, не представлявшей не только философского, но и
сексуального интереса. Землячка, умевшая казаться женщиной на
близком срыве в необузданную страсть, была холодна и
неотзывчива. Чувственность ее покоилась на такой глубине, что
зафонтанировать могла только при особо мощном раздражителе. А
какой отбойный молоток пробьет базальтовую мантию? Найдется ли
геолог, способный пробурить скважину сквозь тысячевековые
отложения юрского, кембрийского и прочих периодов?
В Москву решили возвращаться вместе. До станции добирались
на горисполкомовской машине отца. От пыльной и тряской дороги
клонило ко сну, дремавший Андрей Николаевич так и не увидел
ползший по полю трактор "Беларусь", агрегатированный с
картофелесажалкой.
Не увидел, не услышал, но почему-то вспомнился Владимир
Ланкин. Пропал ведь человек, сгинул уральский самородок,
изобретатель лучшего в мире картофелеуборочного комбайна. Одно
лишь было известно: комбайн сгорел. И уничтожил его сам Ланкин.
Выпущенный утром из милиции, Ланкин облил бензином творение
свое. Вновь его сунули в мотоцикл, но тут проявил великодушие
Иван Васильевич Шишлин, уломал милицию, и Ланкина отпустили с
миром.
Поезд еще не остановился, а у окна вагона угрожающе
замелькали братья Мустыгины. Предчувствие беды охватило Андрея
Николаевича. "Га-лоч-ка..." -- прошипели Мустыгины, отшвыривая
попутчицу. За локотки подхватили Андрея Николаевича и вынесли
его из-под крыши Павелецкого вокзала. Посадили в машину,
отвезли от вокзала на добрый километр и наконец посвятили в
грозящую всем им опасность: на их жизненном горизонте появилась
неистовая мстительница, та самая Маруся Кудеярова, едва не
ставшая жертвой сексуально-кибернетического интереса Лопушка.
Она окончила философский факультет МГУ и не без протекции мужа
устроилась на непыльную работенку, замзавом в райкоме, отныне
дает пропагандистские установки и ненавидит свое деревенское и
раннемосковское прошлое. Удалось выяснить: тот эпизод на кухне
ею не переосмыслен и не понят. Она, конечно, знала тогда, что
ждет ее, охотно даже согласилась с предложением братьев, имея
втайне от них матримониальные цели, присущие всякой
деревенщине, попавшей в столицу. Но на беду свою, абсолютно
невинное желание Андрея -- познать работу челюстей -- приняла
сдуру за попытку изнасилования в особо извращенной форме.
Марксизму в стенах МГУ она обучена, следовательно -- нетерпима,
злобна и оружием классовой борьбы владеет, как д'Артаньян
шпагою. Его, Андрея Николаевича Сургеева, она готова стереть с
лица земли. Надо спасаться. До института, где он преподает,
Маруся не дотянется. Но живет-то он -- в том районе, над
которым властвует ее партийный офис. Выход единственный:
немедленное переселение! Бегство!
Страхи друзей показались Андрею Николаевичу чрезмерными и
надуманными. Нужен он этой Марусе! Да она и забыла обо всем! А
если и не забыла, то он готов исправить ошибку, причем в
общепринятой форме. И вовсе она не злопамятная. По его
наблюдениям, женщины, у которых угол расхождения сосков
приближается к 135 градусам, добры и великодушны.
От такого легкомыслия светлые волосики Мустыгиных
поднялись дыбом. Братья ором кричали на Андрея Николаевича, ибо
собрали обширный материал на Марусю. Слопала парторга
факультета! На семинаре по Канту обвинила философа в недооценке
им работ Ленина.
Андрей Николаевич сдался и свирепо спросил, что от него
требуется. Тут братья замялись. Нужны деньги, но поскольку они
и так ему должны, то все расходы по обмену квартиры берут на
себя. С него же причитается следующее: две статьи по общим
вопросам естествознания, но со свежинкой, с некоторым
ошеломлением. И хвалебное предисловие -- к еще не изданной и
даже не написанной книге одного болтуна.
Статьи были обещаны, написаны, предисловие состряпано,
после чего братья развернули бешеную деятельность; серия
проведенных ими махинаций носила сугубо идеологический характер
и завершилась вселением Андрея Николаевича в очень уютную
двухкомнатную квартиру, в семи километрах от старой, через два
района от того, где орудовала Маруся. Мустыгины лично посносили
вещи, четыре ящика с наиболее ценными книгами Андрей Николаевич
не доверил никому и сам погрузил их, сам внес в новую обитель.
С хозяйской дотошностью осматривая каждый метр новой
жилплощади, он обнаружил на кухне каморочку, глухую без окон
комнатенку, без света, неизвестного предназначения. Сюда он и
втащил четыре ящика, забыл о них, и однажды, когда уже всякой
вещи нашлось свое место, услышал странные звуки, будто кто-то
ворочался, освобождаясь от пут и тяжело дыша. Андрей Николаевич
обошел всю квартиру и остановился наконец у каморки. Там
определенно кто-то был и негромко стонал от неволи и темноты.
Расхрабрившись, он дернул на себя дверь и увидел четыре ящика,
так и не расколоченных в эти недели обустройства квартиры.
Сильно пристыженный, он наказал себя лишением трех чашек кофе и
бросился исправлять вопиющую ошибку. Утром сколотил полки и
навесил их, ящики вскрыл и книги расположил вдоль стен в
произвольном порядке, наугад, так чтоб Эмпедокл мог подружиться
с рядом стоящим Ясперсом, а Ибсен -- с Чебышевым. Кажется,
вздох облегчения пронесся по каморке. Люди и мысли, разделенные
книжными переплетами и ими же сближенные, начали знакомиться
друг с другом так, как делают это первоклашки на большой
перемене. Завязывались приятельские отношения, хотя кое-кто
явно брезговал соседом и воротил нос. Были патриции, не
желавшие замечать плебеев, и были рубахи-парни, лезущие
целоваться с отнюдь не компанейскими снобами. Века давно
минувшие переговаривались с веками не столь далекими, не
замечая разницы во времени и месте, не подозревая, что точно
такой же сумбур царит в человеческом мозге, образы которого
теснятся в некотором объеме и никакие расстояния и временные
интервалы им не помеха.
Наслаждаясь гомоном в каморке, Андрей Николаевич часами
посиживал на кухне. Он догадался, что рядом с ним обитает
Мировой Дух, находящийся пока в младенческом состоянии. Пройдет
сколько-то лет -- и мыслители прошлого освоятся в заточении и
начнут препираться друг с другом, упрекать, взывать, наставлять
и плакаться.
В один из таких вечеров ему вспомнился совхозный агроном,
уверявший московского инженера Андрюшу Сургеева, что хороший
ланкинский комбайн (ККЛ-3) совхозу не нужен! Совхозу он
вредный! Как-то так получалось -- по расчетам и по всей
практике совхозной жизни, -- что лучше в хозяйстве держать
беспрестанно ломающийся рязанский комбайн, чем безотказно
действующий Ланкина! Рязанский -- выгоднее! Всегда дадут
другой, зная, что предыдущий -- брак, допущенный и разрешенный
свыше. Не дадут -- так пригонят студентов на уборку картофеля.
Не пригонят -- зачтут условно в план неубранную картошку.
Кажется, в тот вечер особо ехидничал зловредный тип, некто
Мари Франсуа Аруэ, хилявший, как сказали бы нынешние студенты,
за Вольтера, и, прислушиваясь к его смешочкам, Андрей
Николаевич без единой помарки за полчаса написал язвительную
статью о преимуществах самого передового общества --
социализма. Он, социализм, готовится к гигантскому прыжку, к
прорыву в цивилизацию будущего века, для чего заблаговременно
кует кадры, неутомимо изготовляя абсолютно ненадежную технику,
в ремонт которой из года в год втягивается все население
страны. Для любого тракториста или шофера вверенный им механизм
не "черный ящик", не "вещь-в-себе", а учебное пособие, игрушка,
сварганенная на трудотерапии в Кащенке. Страну ждет блестящее
будущее, частые авиакатастрофы инициируют появление махолетов
на мускульной силе, негодные паровозы приведут к увеличению
поголовья лошадей, коневодство станет важнейшей отраслью
хозяйства, истощение природных ресурсов планеты не застанет
СССР врасплох, вот почему надо славить бракоделов.
Статья, без сомнения, была юмореской, Андрей Николаевич
