так логично, что, если бы я вам пересказы ход своих размышлений,
вы бы не удивлялись.
Он поднял глаза. Луна над крышей напротив ушла за длинную
тучу с рваными краями. Отчего-то это показалось ему недобрым
знаком.
- Да, - заговорил он опять, - если проанализировать
подсознательную мотивацию моих действий, то я, видимо, просто
хотел на секунду восторжество...
- Насчет отражения, - перебил собеседник, повысив голос, -
это я бы еще мог принять, ладно. Но куда более странным мне
кажется то, что вы наплели про тарзанку. Насчет того, чтобы ноги
оторвать от земли и что-то такое понять. А чего вы, собственно,
понять-то хотите?
Петр Петрович поднял взгляд, глянул в глаза собеседнику и
сразу же перевел взгляд на его бритую голову.
- Ну как что, - сказал он. - Даже неудобно банальности
говорить. Истину.
- Какую истину? - спросил тот, опять накидывая капюшон. -
Про себя, про других, про мир? Истин полно.
Петр Петрович задумался.
- Видимо, про себя, - сказал он. - Или лучше так: про жизнь.
Про себя и про жизнь. Конечно.
- Так вам что, сказать? - спросил собеседник.
- Ну скажите, если знаете, - с внезапной враждебностью
ответил Петр Петрович.
- А вы не боитесь, что эта истина окажется для вас котом в
мешке? - спросил собеседник таким же враждебным тоном и кивнул
головой куда-то назад.
"Намекает, - подумал Петр Петрович, - издевается. На психику
давит. Только не на такого напал. Да и что это за садизм такой?
Ну дернул его за плечо, так ведь извинился потом".
- Нет, - сказал он, распрямляя плечи и вперивая взгляд прямо
в глаза собеседнику, - не боюсь. Валяйте.
- Ну хорошо. Вам что-нибудь говорит слово "лунатик"?
- Лунатик? Это что, который ночью не спит, а по карнизам
разгуливает? Ну знаю... О Господи!
5
Неожиданное пробуждение было больше всего похоже на тот
самый прыжок в холодную воду, о котором Петр Петрович пытался
рассказать своему безжалостному спутнику, - и не только потому,
что стало заметно, как вокруг холодно. Петр Петрович посмотрел
себе под ноги и увидел, что тонкая дорожка серебристого цвета,
по которой он так долго шагал, была на самом деле довольно
тонким жестяным карнизом, изрядно выгнувшимся под тяжестью его
тела.
Под карнизом была пустота, а за этой пустотой, метрах в
тридцати внизу, горели удвоенные лужами фонари, подрагивали от
ветра черные кроны деревьев, серел асфальт, и все это, как с
ужасом осознал Петр Петрович, было абсолютно и окончательно
реальным - то есть не оставалось никакой возможности как-нибудь
проигнорировать или обойти тот факт, что он в нижнем белье и
босиком стоит на огромной высоте над ночным городом, чудом
удерживаясь от падения вниз. А удерживался он действительно
чудом - его ладоням было совершенно не за что ухватиться, если
не считать крошечных неровностей бетонной стены, и стоило ему
чуть-чуть отклониться от ее сырой и холодной поверхности, как
неумолимая сила тяжести увлекла бы его вниз. Недалеко от него,
правда, висел электрический кабель, но чтобы дотянуться до него,
надо было сделать несколько шагов по карнизу, а об этом нечего
было и думать. Скосив глаза, он увидел внизу далекую
автостоянку, сигаретные пачки машин и крошечный пятачок пустого
асфальта, словно специально оставленный кем-то для него.
Главным же свидетельством того, что открывшийся ему кошмар
окончателен, был запах догорающей где-то неподалеку помойки -
запах, который сразу снимал все вопросы и как бы содержал в себе
самодостаточное доказательство окончательной реальности того
мира, где такие запахи возможны.
Шквал страха затопил душу Петра Петровича, за долю секунды
вымыв оттуда все остальное. Пустота за спиной засасывала, и он
распластался по стене совсем как предвыборная листовка
малоизвестной партии, не имеющей абсолютно никаких шансов на
победу.
- Ну как? - спросил собеседник.
Петр Петрович осторожно - чтобы второй раз не увидеть
пропасть под ногами - глянул на него.
- Прекратите, - тихо, но очень настойчиво попросил он, -
пожалуйста, прекратите! Я ведь упаду!
Собеседник хмыкнул.
- Как же я могу это прекратить? Это ведь не со мной
происходит, а с вами.
Петр Петрович понял, что собеседник прав, но в следующую
секунду он понял еще одну вещь, и это мгновенно наполнило его
негодованием.
- Да ведь это подло, - волнуясь, закричал он, - это ведь
каждому человеку можно такую гадость объяснить, что он лунатик и
над пустотой стоит, просто ее не видит! На карнизе... Ведь
только что... А тут вот...
- Верно, - кивнул собеседник. - Даже и сами не
представляете, до чего вы это верно подметили.
- Так зачем вы со мной такое сделали?
- Слушайте, вас не поймешь. То у вас одно на уме, то другое.
Сами ведь только что размышляли, куда можно залететь на
тарзанке. Даже растрогали меня, честное слово. Опять же, истину
хотели услышать. Это, кстати, еще и не самая последняя.
- Так что же мне теперь делать?
- Вам? А ничего не надо, - сказал собеседник, и вдруг стало
заметно, что он особенно ни за что не держится и даже стоит
как-то немного под углом. - Все образуется.
- Вы что, издеваетесь? - прошипел Петр Петрович.
- Да нет.
- Вы подлец, - бессильно сказал Петр Петрович. - Убийца. Вы
меня убили. Я упаду сейчас.
- Ну вот, началось, - сказал собеседник, - оскорбления,
ненависть. Еще, того гляди, опять на меня прыгнете или плеваться
начнете, как некоторые делают. Пойду я.
Он повернулся и неспешно побрел вперед.
- Эй! - крикнул Петр Петрович. - Эй! Подождите! Пожалуйста!
Но собеседник не остановился - только слабенько помахал на
прощание бледной ладонью, торчащей из рукава не то рясы, не то
темного длинного плаща. Через несколько шагов он завернул за
угол и исчез из виду. Петр Петрович опять закрыл глаза и
прислонился влажным лбом к стене.
6
"Ну вот, - подумал он, - все. Теперь-то уж точно все. Теперь
конец. Всю жизнь думал - как это будет? А, оказывается, вот так.
Покачнусь сейчас, замахаю руками и... Спокойно, Петя,
спокойно... Интересно, кричать буду?.. Петя, Петя, спокойно...
Не думай об этом. О чем угодно другом, только не об этом.
Пожалуйста. Главное - покой сохранять, любой ценой. Паника -
смерть. Вспомни что-нибудь приятное... А что тут вспомнишь? Вот
сегодня, например, что было приятного? Ну разве разговор этот
возле статуй, когда я этому бритому про любовь объяснял...
Господи, опять про него вспомнил. Какой же я идиот. Мало было
просто идти себе, глядеть по сторонам и жизни радоваться. Нет,
заинтересовался, кто это - тень или отражение. Вот и получил. А
потому, что читать надо меньше всякой чуши. Так, а кто он,
собственно, такой? Вот черт, ведь только что помнил. Или нет, не
помнил, а он сам сказал... Откуда же он взялся?"
Петр Петрович на секунду приоткрыл глаза и увидел, что стена
рядом с его лицом осветилась и пожелтела - луна снова вышла
из-за туч. Почему-то от этого на душе стало чуть легче.
"Так, - стал он думать дальше, - где я его встретил-то? До
статуй, это точно. Когда статуи появились, он уже рядом был. И
за первой кошкой мы тоже еще до статуй бежали. Да, точно - он
еще сначала не соглашался никак. А потом меня пробрало - про
природу ему стал говорить, про красоту... Ведь чувствовал, что
не надо говорить, что при себе надо все держать, если не хочешь,
чтобы в душу тебе плюнули... Как это в Евангелии - не мечите
бисера вашего перед свиньями, ибо потопчут, что ли? Вот ведь
жизнь какая. Даже если тебе пустяк какой понравился - вроде
того, как луна статуи освещает, - и то молчать надо. Все время
молчать надо, потому что откроешь рот - пожалеешь... И ведь
интересно: давно уже это понял, а до сих пор от своей
доверчивости страдаю. Каждый раз жду, пока в душу плюнут... А
это тип - хам, хам, хам! Редкий. Еще и говорит - обойдется, мол.
Покровительственно так... Да ну его к черту, в самом деле, уже
битый час о нем думаю, а тут луна зайдет. Чести много".
Петр Петрович отвернулся от стены, поднял глаза вверх и
слабо улыбнулся. Луна светила из круглой пушистой дыры в облаке
и казалась из-за этого своим собственным отражением в
несуществующей проруби. Город внизу был тих и покоен, а воздух
полон еле уловимых запахов цветения Бог весть каких трав.
Где-то в далеком окне пиратским басом запел Стинг - пожалуй,
слишком громко для ночного времени. Это была "Moon over Bourbon
street" - песня, которую Петр Петрович помнил и любил со времен
своей молодости. Забыв обо всем, он стал слушать, а в одном
месте даже быстро заморгал, вспомнив что-то давно позабытое.
Постепенно обида и боль отпустили. Размолвка со случайным
спутником с каждой секундой казалась все несущественней, пока
наконец не сделалось даже непонятно, из-за чего это он так
расстроился несколько минут назад. Когда голос Стинга стал
слабеть, Петр Петрович оторвал руку от стены и напоследок
несколько раз щелкнул пальцами в такт отчаянным английским
словам:
And you'll never see my face
Or hear the sound of my feet
While there's a moon over Bourbon street.
Наконец песня кончилась. Вздохнув, Петр Петрович помотал
головой, чтобы собраться с мыслями. Пора было идти домой.
Он повернул назад, шагнул за угол и легко соскочил на пару
метров вниз, туда, где идти было удобнее. Ночь была все так же
загадочна и нежна, и прощаться с ней очень не хотелось, но
завтра утром ждало много дел, и надо было хоть немного поспать.
Он последний раз посмотрел по сторонам, потом кротко глянул
вверх, улыбнулся и медленно побрел по мерцающей серебристой
полосе, целуясь с ночным ветром и думая, что, в сущности, он
совершенно счастливый человек.
