Урсула Ле Гуин.
Апрель в Париже
(Перевела с английского Нора Галь.)
Профессор Барри Пенниуизер сидел за своим столом в холодной
сумрачной мансарде и не сводил глаз с лежащей на столе книги и
хлебной корки. Хлеб - его неизменный обед, книга - труд всей его
жизни. И то и другое слишком сухо. Доктор Пенниуизер вздохнул, его
пробрала дрожь. В нижнем этаже этого старого дома апартаменты весьма
изысканные, однако же первого апреля, какова бы ни была погода,
отопление выключается; сегодня второе апреля, а на улице дождь
пополам со снегом. Приподняв голову, доктор Пенниуизер мог бы увидеть
из окна две квадратные башни Собора Парижской Богоматери -
неотчетливые в сумерках, они взмывают в небо совсем близко, и кажет-
ся, до них можно достать рукой.
Огромные башни утопали во тьме. Доктор Пенниуизер утопал в
унынии. С отвращением смотрел он на свою книгу. Она завоевала ему год
в Париже. Напечатайтесь или пропадите, сказал декан, и он напечатал
эту книгу и в награду получил годичный отпуск без сохранения
жалованья. Мансонскому колледжу не под силу платить преподавателям,
когда они не преподают. И вот на свои скудные сбережения он вернулся в
Париж и снова, как в студенческие годы, поселился в мансарде ради
того, чтобы читать в Национальной библиотеке рукописи пятнадцатого
века и любоваться цветущими каштанами вдоль широких улиц. Но ничего не
выходит. Ему уже сорок, слишком он стар для одинокой студенческой
мансарды. Под мокрым снегом погибнут, не успев распуститься, бутоны
каштанов. И опостылела ему его работа. Какое дело до его теории -
"теории Пенниуизера" - о загадочном исчезновении в 1463 году поэта
Франсуа Вийона? Всем наплевать. Ведь в конце концов его теория
касательно бедняги Вийона, величайшего школяра и преступника всех
времен, - только теория, доказать ее через пропасть пяти столетий
невозможно. Ничего не докажешь. Да и что за важность, умер ли Вийон на
Монфоконской виселице, или (как думает Пенниуизер) в Лионском борделе
на пути в Италию? Всем наплевать. Никому больше не дорог Вийон. И
доктор Пенниуизер тоже никому не дорог, даже и самому доктору
Пенниуизеру. За что ему себя любить? Нелюдимый холостяк, ученый сухарь
на грошовом жалованье, одиноко торчит в нетопленой мансарде
обветшалого дома и пытается накропать еще одну неудобочитаемую книгу.
- Витаю в облаках, - сказал он вслух, опять вздохнул, и опять его
пробрала дрожь.
Он поднялся, сдернул с кровати одеяло, закутался в него и, вот
так неуклюже замотанный, снова подсел к столу и попытался закурить
дешевую сигарету. Зажигалка щелкнула вхолостую. Опять он со вздохом
поднялся, достал жестянку с вонючим французским бензином, сел, снова
завернулся в свой кокон и щелкнул зажигалкой. Оказалось, немало
бензина он расплескал. Зажигалка вспыхнула - и доктор Пенниуизер
тоже вспыхнул, от кистей рук и до пят.
- Проклятие! - вскрикнул он, когда по пальцам побежали язычки
голубого пламени, вскочил, неистово замахал руками, и все
чертыхался, и яростно негодовал на судьбу. Всегда все идет наперекос.
А чего ради он старается? Было 2 апреля 1961 года, 8 ч. 12 м.
вечера.
В холодной комнате с высоким потолком сгорбился у стола человек.
За окном, позади него, маячили в весенних сумерках квадратные башни
Собора Парижской Богоматери. Перед ним на столе лежали кусок сыра и
громадная рукописная книга в переплете с железными застежками. Кни-
га называлась (по латыни): "О главенстве стихии Огня над прочими тремя
стихиями". Автор смотрел на нее с отвращением. Неподалеку, на
железной печурке, медленно закипало что-то в небольшом перегонном
аппарате. Жеан Ленуар то и дело машинально пододвигал свой стул чуть
поближе к печурке, пытаясь согреться, но мысли его поглощены были
задачами куда более важными.
- Проклятие! - сказал он наконец на французском языке эпохи
позднего средневековья, захлопнул книгу и поднялся. Что если его
теория неверна? Что если первоэлемент, главенствующая стихия - вода?
Как возможно доказать подобные мысли? Должен же существовать некий
путь... некий метод... чтобы можно было увериться твердо, бесповоротно
хотя бы в одной истине! Но каждая истина влечет за собою другие, такая
чудовищная путаница, и все великие умы прошлого противоречат друг
другу, да и все равно никто не станет читать его книгу, даже эти жал-
кие ученые сухари в Сорбонне. Они сразу чуют ересь. Чего ради он
старается? Чего стоит его жизнь, прожитая в нищете и одиночестве, если
он так ничего и не узнал, а только путался в догадках и теориях? Он
яростно шагал по мансарде из угла в угол и вдруг застыл на месте...
- Хорошо же! - сказал он Судьбе. - Прекрасно! Ты не дала мне
ничего, так я сам возьму то, чего хочу!
Он подошел к кипе книг - книги повсюду штабелями громоздились на
полу, - выхватил из-под низу толстый том и принялся изучать какую-то
одну страницу. Потом все с тем же застывшим на лице выражением
мятежного вызова приступил к приготовлениям: сера, серебро, мел... В
комнате у него было пыльно и захламлено, однако на небольшом рабочем
столе порядок безукоризненный, все колбы и реторты под рукой. И вот
все готово. Он чуть помедлил.
- Это нелепо, - пробормотал он и глянул в окно, туда, где теперь
еле угадывались во тьме две квадратные башни. Под окном прошел
стражник, громко выкрикнул время - восемь часов, вечер холодный,
ясный. Тишина такая, что слышно, как плещет в берегах Сена. Жеан
Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял кусок мела и начертил на полу,
подле стола, аккуратную пентаграмму, затем взял книгу и отчетливо,
хоть и несмело, начал читать вслух:
- Haere, haere, audi me... (Внемли и повинуйся (лат.))
Заклинание - такое длинное и почти сплошь - бессмыслица. Голос
Ленуара звучал все тише. Стало скучно и как-то неловко. Наскоро
пробормотал он заключительные слова, закрыл книгу - и шарахнулся,
привалился спиной к двери и ошеломленно, во все глаза уставился на
непонятное явление: внутри пентаграммы возник кто-то огромный,
бесформенный, освещенный только голубым мерцанием, исходящим от
огненных лап, которыми он неистово размахивал.
Барри Пенниуизер наконец опомнился и погасил огонь, сунув руки в
складки одеяла, которым был обмотан. Он даже не очень обжегся,
только отчасти утратил душевное равновесие и опять подсел к столу.
Поглядел на свою книгу. Глаза у него стали круглые. Перед ним лежала
уже не тощая книжка в серой обложке под названием "Последние годы
Вийона, исследование различных возможностей". Нет, это был тяжелый
том в коричневом переплете, и назывался он "Incantatoria Magna"
(Великие заклятия (лат.)). У него на столе? Бесценная рукопись 1407
года? Да ведь единственный список ее, который пощадило время, хранится
в Милане, в Амброзиевской библиотеке? Пенниуизер медленно обернулся. И
медленно раскрыл рот от изумления. Обвел взглядом железную печурку,
рабочий стол, уставленный ретортами и пробирками, неправдоподобные
тома в кожаных переплетах - они громоздились на полу, десятка три
солидных кип, - окно, дверь. Знакомое окно, знакомая дверь. Но у
двери съежился на полу кто-то маленький, бесформенный, черный, и от
этого существа исходил сухой частый треск, точно от погремушки.
Барри Пенниуизер не отличался особой храбростью, но он был
человек рассудительный. Он подумал, что сошел с ума, и потому сказал
совершенно спокойно:
- Вы кто, дьявол?
Существо содрогнулось и продолжало стучать зубами.
Профессор мельком глянул туда, где высился неразличимый в темноте
собор, и для пробы перекрестился.
Тут непонятное существо вздрогнуло, но не отпрянуло. Потом еле
слышно что-то сказало, оно отлично говорило по-английски... нет, оно
отлично говорило по-французски... нет, оно довольно странно говорило
по-французски.
- Значит, вы есть господь бог, - сказало оно.
Барри встал и попытался его рассмотреть.
- Кто вы такой? -- властно спросил он.
Существо подняло голову - лицо оказалось самое обыкновенное,
человеческое - и кротко ответило:
- Как вы попали в мою комнату?
Короткое молчание. Ленуар поднялся с колен, выпрямился во весь свой
невеликий росточек - пять футов и два дюйма.
- Эта комната моя, - сказал он наконец с ударением, хотя и вполне
вежливо.
Барри обвел взглядом книги и колбы. Еще минута прошла в молчании.
- Тогда как же я сюда попал?
- Я перенес вас сюда.
- Вы маг?
Ленуар с гордостью кивнул. Он весь преобразился.
- Да, я маг,- промолвил он.- Да, я перенес вас сюда. Если Природе не
угодно открыть мне знания, так а могу покорить ее, Природу, я могу
сотворить чудо! Тогда к дьяволу науку! Я был ученым... с меня
довольно! - Он устремил на Барри пылающий взор.- Меня называют глуп-
цом, еретиком, что ж, клянусь богом, я и того хуже! Я колдун, доктор
черной магии. Я - Жеан, чья фамилия означает - Черный! Магия
действует, так? Стало быть, наука - пустая трата времени. Ха! - фырк-
нул он, но по лицу совсем не видно было, чтобы он торжествовал.- Лучше
бы она не подействовала,- сказал он, тише и зашагал взад и вперед
между кипами книг.
- Я тоже предпочел бы, чтобы ваша магия не подействовала,- отозвался
гость.
- Кто вы такой? - Ленуар вскинул голову и с вызовом поглядел в лицо
Барри, хотя тот был на голову выше.
- Меня зовут Барри Пенниуизер.
Я профессор, преподаю французский язык в Мансоновском колледже, штат
Индиана, прoвожу отпуск в Париже - продолжаю изучать позднее
французское средневеко...- Он запнулся. Вдруг он понял, что за
произношение у Ленуара и почему он не Жан, а Жеан.- Какой сейчас год?.
Какой век? Прошу вас, доктор Ленуар...- Лицо у француза стало
растерянным. Слова не только звучат по-иному, изменилось, кажется, и
самое их значение. - Кто правит вашей страной?! - закричал Барри.
Ленуар пожал плечами - истинно французский жест (есть вещи, которые
не меняются).
- Королем сейчас Людовик, - сказал он, - Людовик Одиннадцатый.
Гнусный старый паук.
Несколько минут они стояли неподвижно, точно вырезанные из дерева
индейцы у дверей табачной лавки, и в упор смотрели друг на друга.
Ленуар заговорил первый:
- Так значит вы человек?
- Да. Послушайте, Ленуар, по-моему, вы... ваши заклинания... должно
быть, вы что-то напутали.
- Очевидно, - сказал алхимик. - А вы француз?
- Нет.
- Англичанин? - Глаза Ленуара гневно вспыхнули. Проклятый британец!
- Нет. Нет, я из Америки. Я из.. вашего будущего. Из двадцатого века
от рождества Христова. - Барри покраснел. Это прозвучало преглупо, а
он был человек скромный. Но он знал: ничего ему не мерещится. Он у
себя в комнате, но сейчас она совсем другая. Эти стены не простояли
пяти веков. Здесь не стирают пыль, но все новое. И том Альберта
Великого в кипе у его колен - новехонький, в мягком, ничуть не
высохшем переплете из телячьей кожи, и ничуть не потускнело тисненое
золотом название. И стоит перед ним Ленуар - не в костюме, а в
каком-то черном балахоне, человек явно у себя дома...
- Пожалуйста, присядьте, сударь,- говорил меж тем Ленуар. М прибавил
с изысканной, хотя и рассеянной учтивостью ученого, у которого за
душой ни гроша: - Должно быть, вы утомлены путешествием? Не окажете ли
мне честь разделить со мною ужин? У меня есть хлеб и сыр.
Они сидели за столом и жевали хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался
объяснить, почему он решился прибегнуть к черной магии.
- Мне все опостылело, - сказал он. - Опостылело! Я работал не щадя
себя, в уединении, с двадцати лет, а чего ради? Ради знания. Дабы
