докажем этим лохам, что мы не банда щипачей с Курского вокзала,
а действительно организованная преступность. В том смысле, что
если мы организованно приступим к чему-нибудь, то сделаем, как
захотим.
Через несколько часов соглашение было заключено. Его
участников сильно волновал вопрос о контроле - и они сошлись на
том, что любой из них, кто попытается его нарушить, будет иметь
дело со всеми остальными.
Первым результатом соглашения было то, что резко
подскочила стоимость оборудования для пэйнтбола. Владельцы двух
магазинчиков, где продавались ружья и краска, сделали состояние
за две недели. Их одуревшие от счастья рожи показали все
телеканалы, а газета "Известия" в этой связи сделала осторожный
прогноз о начале долгожданного экономического бума. Правда,
коммерсанты вскоре разорились, потому что на все вырученные
деньги закупили огромное количество используемого в пэйнтболе
снаряжения - масок, комбинезонов и щитков, на которые совсем не
возникло спроса. Но об этом газеты не писали.
С некоторым напряжением в блатных кругах Москвы гадали,
кто станет первой жертвой новой методики решения вопросов. Ею
оказался представитель чеченской бригады Сулейман. Его
расстреляли из трех машинок для пэйнтбола прямо у клуба "Каро",
когда он шел от дверей к своему "Джипу" за новой порцией кокса.
Поскольку это было первым расстрелом по новым правилам, вся
Москва ждала этого события, и происходящее снимали камерами с
четырех или пяти точек. Пленку потом несколько раз показывали
по телевидению. Выглядело это так. Сулейман, держа в руке
сотовый телефон, подошел к машине. За его спиной непонятно
откуда возникли три черные фигуры. Сулейман обернулся, и тут же
по его зеленому бархатному пиджаку забарабанили желатиновые
шарики.
Сразу стало ясно, что ребята облажались - все машинки
стреляли зеленой краской и не оставляли никаких видимых следов
на бархате того же цвета. Сулейман посмотрел на свой пиджак,
потом на киллеров и, жестикулируя, принялся что-то им
объяснять. Ответом был новый шквал зеленой краски. Сулейман
отвернулся, склонился над дверью и попытался открыть ее (у него
начинался отходняк, и он немного нервничал, поэтому никак не
мог попасть в скважину ключом). Промедление и сгубило его.
Телефон, который он держал в руке, вдруг зазвонил. Закрывая
лицо свободной ладонью, он поднес его к уху, несколько секунд
слушал, попытался было спорить, но потом, видимо, услышал
что-то очень убедительное. Неохотно кивнув, он выбрал место
почище и опустился на асфальт. Сделать это было самое время - у
нападавших подходили к концу заряды.
Последовал контрольный выстрел, сделавший Сулеймана
похожим на Рональда Макдональда с зеленым ртом. Бросив ружья на
асфальт возле условного трупа, стрелки поспешно удалились.
Оставлять машинки для пэйнтбола на месте экзекуции стало
впоследствии своего рода шиком и считалось очень стильным, но
делали так не всегда - оборудование стоило кучу денег.
Знающие люди говорили, что Сулейману позвонили крутые люди
из Грозного, где процедуру экзекуции наблюдали через спутник в
прямом эфире (понятно, что чеченская группировка участвовала в
конвенции - без этого любое соглашение потеряло бы смысл).
Некомпетентность московской мафии повергла чеченских
телезрителей в шок. Такого по грозненскому телевидению еще не
показывали. "О какой совместной судьбе с таким народом может
идти речь?" - спрашивали на другой день чеченские газеты.
Сулеймана погрузили в подъехавшую "скорую", а через день
он уже лузгал семечки на Лазурном берегу. После этого первого
блина, который чуть было не вышел комом, быстро выработались
правила пэйнтбол-экзекуции, ставшие частью
уголовно-корпоративного кодекса чести. Оружие стали заряжать
шариками с краской в последовательности красный-синий-зеленый,
чтобы результат был гарантирован при любом цвете одежды. Прямо
на один из стволов (из-за невысокой дальности стрельбы киллеров
обычно бывало несколько) крепили маленькую камеру, чтобы
процесс расстрела был задокументирован.
Не все так сразу соглашались считать себя мертвецами.
Никто, конечно, не смел возбухать против авторитетов,
утвердивших новый ритуал, но многие утверждали, что, будь это
настоящие пули, их только ранило бы, а через неделю-две они бы
выздоровели и сами "завалили гадов". Поэтому возникла
необходимость в третейских судьях, на роль которых естественным
образом попали главные авторитеты.
Рассматривая пиджаки и плащи, порой привезенные на
правилку за тысячу километров, они решали, кого грохнули, а кто
еще будет жить и сможет через какой-то срок вернуться на
столичную сцену. К этой работе они подходили ответственно:
консультировались с целым синклитом хирургов и, как правило, не
лукавили, потому что знали - за базар придется ответить
вискозой, фланелью и шелком на собственной груди.
Но все равно авторитетам верили не всегда. С тупой
настойчивостью московская братва много раз пыталась пригласить
в качестве главного эксперта Чака Норриса - как крупного
специалиста по вышибанию мозгов и соседа по бизнесу. Тот
вежливо отказывался, ссылаясь на большую занятость процессом,
который в факсах обозначался как "shooting". И хоть
по-английски это означало просто "съемки", братки, больше
знакомые с первым значением термина, уважительно кивали
небольшими головами - видимо, реальность не вполне делилась в
их сознании на кинематографическую и повседневную. Неизвестно,
действительно ли Норрис был так занят, или, по американским
понятиям, ему западло было считать пятна на пропахших бычьим
потом пиджаках от Кензо и Кардена, хоть это и сулило его
московскому бизнесу ошеломляющие перспективы.
Параллельно со всем этим происходили заметные сдвиги в
культурной парадигме. Шуфутинский наконец оказался на помойке
духа - не помог даже спешно изготовленный шлягер "Краски с
Малой Спасской". В Москве и Петербурге в большую моду вошли
ностальгический хит "Painter Man" группы "Вопеу-М" и песня про
художника, который рисует дождь - она поражала воображение
своей многозначительной и страшной неопределенностью. Эстеты,
как и десять лет назад, предпочитали "Red is a Mean, Mean
Colour" Стива Харли и "Ruby Tuesday" в исполнении Мариан
Фэисфул.
"О пути, проделанном за эти годы Россией, - удовлетворенно
писал критик одной из московских газет, - можно судить хотя бы
по тому, что уже никто не станет искать (и находить! а ведь
находили же!) в этих песнях политические аллюзии."
Вообще любое упоминание красящих веществ в сочетании с
немудреной мелодией вызывало в любом кабаке потоки покаянных
слез и щедрые чаевые музыкантам, на чем самым пошлым образом
паразитировала попса.
Новая мода приводила порой и к неприятным последствиям.
Мику Джаггеру на концерте в зале "Россия" чуть не выбили глаз,
когда во время исполнения "Paint it Black" он совершенно
случайно приложил к плечу деку гитары, как приклад - под
восторженный рев публики на сцену килограммами обрушились
снятые с шей золотые цепи, одна из которых оцарапала ему щеку.
Не обошлось, конечно, и без уродливых недоразумений.
Эротический еженедельник "МК-сутра" описал в редакционной
статье нечто, названное "популярной молодежной разновидностью
виртуально-колофонического эксгибитрансвестизма" под названием
"Painted Balls". Из-за этого чуть не возник скандал с
патриархией, где "МК-сутру" читали, чтобы знать, чем живет
современное юношество. В последний момент удалось убедить
иерархов, что в виду имеются совсем не те крашеные яйца и
расцвету духовности в стране ничто не угрожает.
Но высшей точкой влияния пэйнтбола на культурную жизнь
обеих столиц следует все же признать открытие нескольких
психоаналитических консультаций, где оставляемые краской пятна
интерпретировались как кляксы Роршаха, на основании чего
условно выжившие жертвы получали научно обоснованное
разъяснение подсознательных мотивов убийцы и даже заказчика
акции. Впрочем, консультации просуществовали недолго. В них
увидела конкурента частная силовая структура "Кольчуга"
(впоследствии "Палитра"), та самая, которой принадлежал
гениальный рекламный слоган "Чужую беду на пальцах разведу".
Восемь лидеров, которые когда-то собрались в "Русской
Идее" для заключения конвенции, сами один за другим становились
жертвами тлеющего передела мира. В этом смысле их судьба ничем
не отличалась от судеб остальных авторитетов.
Славик Аврора был вынужден уехать в свое пиренейское шато
после того, как у него в руках лопнуло наполненное сжатой
краской яйцо (якобы от Фаберже), которое подарил ему на день
рождения Костя Варяг. Самого Костю Варяга вскоре после этого со
средневековым садизмом разрисовали кисточками-нулевками
чеченские отморозки, мстившие за Сулеймана, и вся первая неделя
на Мальдивах ушла у него на то, чтобы оттереть пемзой покрывшие
все его тело зигзаги несмываемого красного акрила. А уход из
бизнеса самого Кобзаря был полон трагического символизма.
Причиной оказалось его увлечение литературой, о котором мы
уже говорили в начале нашего рассказа. Кобзарь не только писал
стихи, но печатал их, а потом внимательно следил за реакцией,
которой, если честно, как правило, просто не было. И вдруг на
него обрушилась статья "Кабыздох", написанная неким Бисинским
из газеты "Литературный Базар".
Несмотря на то, что Бисинский трудился в органе с таким
обязывающим названием, он не то что не мог подняться до Базара
с большой буквы, а вообще не умел этот самый базар фильтровать.
Он ничего не понимал в поэзии и был специалистом в основном по
молдавскому портвейну и русскому гештальту. Больше того, он
даже не имел никакого понятия о том, кто такой Яков Кабарзин -
стихи, напечатанные в альманахе "День Поэзии", были первым, что
подвернулось под его дрожащую с похмелья руку.
Есть во всем этом какая-то грустная ирония. Напиши
Бисинский хороший отзыв о стихах Кобзаря, он, возможно, стал бы
частым посетителем "Русской Идеи" и получил бы хоть какое-то
представление о действительной, а не высосанной у Шпенглера
природе русского гештальта, которого он так и не смог постичь.
Но он накатал один из своих обычных борзо-зловонных доносов в
несуществующую инстанцию, из-за которых, говорят, завернутые в
"Базар" продукты портились в два раза быстрее, чем обычно.
Особенно Кобзаря возмутил следующий оборот: "а если этот козел
и пидор обидится на мою ворчливую статью..."
- Кто козел? Кто пидор? - вскипел Кобзарь, схватил телефон
и назначил стрелку - понятно, не Бисинскому, а владельцу банка,
к которому по межбанковскому соглашению о разделе газет отошли
все издания на буквы от "И" до "У". Было до такой степени
непонятно, где искать и за что прихватывать самого Бисинского,
что он был как бы неуловим и невидим.
- У вас там есть один обозреватель, - хрипло сказал он на
стрелке бледному банкиру, - который не обозреватель, а
оборзеватель. И он оборзел так, что мне кто-то за это ответит.
Выяснилось, что банкир просто не знает о существовании
"Литературного Базара", но готов выдать всю редакцию, чтобы
только успокоить Кобзаря.
- Я же не хотел брать букву "Л", - пожаловался он, - это
Борька сбросил к "М" в нагрузку. А его разве переспоришь? Я,
если хочешь знать, слово "литература" вообще терпеть не могу.
Это такая же естественная монополия. Его, по уму если, надо
