написать через "д", потом приватизировать и разбить на два
новых "литера" и "дура". Не, воздуху я им не дам, не бойся. Ты
сам подумай - есть у них фоторубрика "Диалоги, диалоги." В
каждом номере, тридцать лет подряд. Всякие там Междуляжкисы,
Лупояновы какие-то... Кто такие, никто не слышал. И все -
диалоги, диалоги... Спрашивается - о чем столько лет
пиздили-то? А они до сих пор пиздят - диалоги, диалоги...
Кобзарь мрачно слушал, засунув руки в карманы тяжелого
пальто и морщась от обильного банкирского мата. До него начало
доходить, что несчастный обозреватель вряд ли мог оскорбить его
лично, потому что не был с ним знаком и имел дело только с его
стихами - так что и "козел", и "пидор" были, видимо, обращены к
тем мелким служебным демонам, которых, по словам Блока, уйма в
распоряжении каждого художника.
- Ну что ж, - буркнул Кобзарь неожиданно для
оправдывающегося банкира, - пусть демоны и разбираются.
Банкир опешил, а Кобзарь повернулся и в сопровождении
свиты пошел к своему золотому "Ройсу". Никаких распоряжений
относительно обозревателя сделано не было, но осторожный банкир
лично проследил за тем, чтобы обозревателя как следует избили и
выгнали с работы. Убить его он побоялся, потому что не мог
предсказать, как изменится настроение Кобзаря.
Прошло два года. Однажды утром машина Кобзаря остановилась
на Никольской у заведения под названием "Салон-имиджмахерская
"Лада-Benz", где работала его юная подруга. Кобзарь шагнул из
машины на тротуар, и вдруг к нему кинулся ободранный маленький
бомжик с велосипедным насосом в руках. Прежде, чем кто-либо
успел что-то сообразить, он нажал на поршень, и Кобзаря с ног
до головы обрызгало густым раствором желтой гуаши. Бомжик
оказался тем самым обозревателем, решившим отомстить за
погубленную карьеру.
Кобзарь благородно покачнулся, стер ладонью краску с лица
(ее цвет напомнил ему о стакане яичного ликера, с которого все
началось) и посмотрел на здание "Славянского Базара". Впервые
он ощутил, до какой степени его утомило это грохочущее ничто, в
которое он шагал каждое утро вместе с прожорливой ордой
комсомольцев, воров, стрелков и экономистов. И тут произошло
чудо - перед его мысленным взором вдруг открылся на секунду
огромный, каких не бывает на земле, белый с золотом спортивный
зал со свисающими с потолка золотыми кольцами - и там, в
пустоте между ними, было какое-то невидимое присутствие, по
сравнению с которым все славянские и не очень базары не имели
ни ценности, ни цели, ни смысла. И, хотя охрана, пиная ногами
безвольное тело обозревателя, кричала "Не считается!" и "Не
катит!", он закрыл глаза и с силой, с наслаждением рухнул.
На похороны Кобзаря собралась вся Москва. Его открытый
гроб целые сутки стоял на заваленной цветами сцене Колонного
зала - только один раз, в перерыве, он на несколько минут вылез
из него, чтобы перекусить и выпить стакан чаю. Люди в зале
аплодировали стоя, и Кобзарь еле заметно улыбался в ответ из
своего гроба, вспоминая о том, что пережил вчера на Никольской.
Потом мимо по одному пошли люди, с которыми он вел дела -
останавливаясь, они говорили ему несколько простых слов и шли
дальше. По условиям конвенции Кобзарь не мог отвечать, но
иногда он все же опускал на секунду ресницы, и проходивший мимо
соратник понимал, что понят и услышан. Несколько раз от
особенно теплых слов глаза Кобзаря начинали мокро блестеть, и
все телекамеры поворачивались к его гробу. А когда мэр,
надевший в тот вечер простую рубаху в крупный
сине-красно-зеленый горошек, наизусть прочел собравшимся одно
из лучших стихотворений покойного, по щеке Кобзаря впервые за
много лет пробежала быстрая капля слезы. Они обменялись с мэром
невидимой другим тихой улыбкой, и Кобзарь вдруг понял, что мэр,
несомненно, тоже видел Гимнаста. И слезы, больше не
останавливаясь, потекли по его щекам прямо на белый глазет.
Словом, это было запомнившееся всем торжество - омрачило
его только известие о том, что обозреватель Бисинский утоплен
неизвестными в бочке с коричневой нитрокраской. Кобзарь не
хотел этого и был искренне расстроен.
Утро следующего дня застало его в аэропорту "Внуково". Он
улетал прочь налегке, через Украину. В последний раз
остановившись у входа, он оглядел машины, голубей, мусоров и
таксистов, и шагнул внутрь здания аэропорта. В конце общего
зала его слегка толкнул невысокий молодой человек, на кисти
которого был вытатуирован обвитый змеей якорь и слово "acid". В
руке он держал большую черную сумку, в которой от столкновения
звякнуло какое-то тяжелое железо. Вместо того, чтобы
извиниться, молодой человек поднял глаза на Кобзаря и спросил:
- Шо, деловой, шо ли?
В кармане Кобзаря теперь лежал настоящий "Глок-27" с
пулями "холлоу поинт", который мог поставить (а если точнее,
так сразу положить) нахала на довольно далекое место -
куда-нибудь к противоположной стене зала. Но за последние сутки
что-то в душе Кобзаря изменилось. Он смерил молодого человека
взглядом, улыбнулся и вздохнул.
- Деловой? - переспросил он. - Типа того.
И толкнул ладонью прозрачную дверь с надписью
"Бизнес-класс".
То, что происходило в Москве весь остаток лета, осень и
первую половину зимы, лучше всего выражалось названием одной
статьи о юбилее художника Сарьяна - "буйство красок". К концу
декабря это буйство стало стихать, и постепенно наметились
контуры будущего перемирия. Правила пэйнт-разбора,
установленные при Кобзаре, чтили свято, и многим ярким фигурам
российской жизни пришлось уехать на тихие райские острова,
далеко от мокрых и мрачных московских проспектов, высоко над
которыми крутятся видимые только третьему глазу банкира зеленые
воронки финансовых мега-смерчей.
Окончательная стрелка по новому разделу всего и вся была
назначена в том же ресторане "Русская Идея", где когда-то
произошла историческая встреча большой восьмерки с Кобзарем во
главе.
Встреча совпала с Новым годом, и в зале ресторана гремела
музыка. Над головами собравшихся летали рулоны серпантина, с
потолка сыпалось конфетти, и говорить приходилось громко, чтобы
перекричать оркестр. Но встреча, в сущности, была чисто
формальной, и все пятеро главных авторитетов чувствовали себя
спокойно. На роль идейного Сосковца всего уголовного мира
претендовал только один человек - крутой законник Паша
Мерседес, которого звали так, понятное дело, не из-за его
машины - он ездил только на сделанной по индивидуальному заказу
"Феррари". Его полное имя по паспорту было Павел Гарсиевич
Мерседес - он был сыном бежавшей от Франко беременной
коммунистки, при рождении получил имя в честь Корчагина, а
вырос в одесском детдоме, из-за чего повадками немного
напоминал героев Бабеля.
- Кобзаря больше нет среди нас, - сказал он собравшимся,
косясь на Деда-Мороза, ходившего по залу и предлагавшего
сидящим за столами подарки из большого красного мешка.
- Но я обещаю вам, что та падла, которая его заказала,
утонет в море краски. Вы знаете, что я могу это сделать.
- Да, Паша, ты многое можешь, - уважительно откликнулись
за столом.
- Вы знаете, - продолжал Паша, окидывая собравшихся
холодным взглядом, - что у Кобзаря был золотой "Ройс", какого
не было ни у кого. Так я вам скажу, что мне это не завидно. Вы
слышали про станцию "Мир"? Так она висит на этом небе только
потому, что я отдаю в эту черную дыру половину всего, что имею
с Москворецкого рынка.
- Да, Паша. У нас есть яхты и вертолеты, у некоторых даже
самолеты, но такого понта, как у тебя, нет ни у кого, -
высказал общую мысль Леня Аравийский, который вел большие дела
с самим Саддамом и был в Москве проездом.
- А на те бабки, которые мне идут с Котельнической
набережной, - продолжал Паша, - я держу три толстых журнала,
которых кинул Жора Сорос, когда он понял, что для них главный
не он, а пара местных достоевских. Я не имею с этого ни одной
копейки, но зато с этих ребят мы каждый день становимся во
много раз духовно круче.
- Есть такая буква, - согласился сухумский авторитет
Бабуин.
- Но это не все. Все знают, что когда один лох из
министерства обороны взял себе за привычку называться в газетах
моим кликаном, мы с Асланом сделали так, что этого лоха убрали
с должности. А это было нелегко, потому что его любил сам папа
Боря, за которого он отвечал на стрелках...
- Мы уважаем тебя, Паша... Базара нет, - пронеслось над
столом.
- И поэтому я говорю вам - за Кобзаря теперь буду я. А
если кто хочет сказать, что он не согласен, пусть он скажет это
сейчас.
Выхватив из-под пиджака два маленьких распылителя с синей
и красной краской, Паша угрожающе сжал их в мокрых от нервного
пота руках и впился глазами в лица партнеров.
Кто-нибудь имеет слова против? - повторил он свой вопрос.
- Никто не имеет слов против, - сказал Бабуин. - Зачем ты
вынул это фуфло? Убери и не пугай нас. Мы не дети.
- Так значит, никто не хочет что-то сказать? - переспросил
Паша Мерседес, опуская баллоны с краской.
- Я хочу шо-то сказать, - неожиданно раздался голос у него
за спиной.
Все повернули головы.
У стола стоял Дед-Мороз в съехавшей на бок шапке. Он уже
сорвал с лица ненужную больше бороду, и все заметили, что он
очень молод, возбужден и, кажется, не до конца уверен в себе,
но в руках у него пляшет вынутый из мешка дедовский ППШ, явно
пролежавший последние полвека в какой-то землянке среди
брянских болот. На одной из его кистей была странная татуировка
- якорь, обвитый змеей, под которым синело слово "acid". Но
самым главным были, конечно, его глаза.
Мерцавшая в них мыслеформа точнее всего могла бы быть
выражена визуально-лингвистическими средствами так:
___ ___
/=======\ /=======\
/= =\ /= =\
| ОТДАЙТЕ | | ДЕНЕГ |
\= =/ \= =/
\=======/ \=======/
~~~ ~~~
И еще в его глазах было такое сумасшедшее желание
пробиться в мир, где жизнь легка и беззаботна, небо и море
сини, воздух прозрачен, песок чист и горяч, машины надежны и
быстры, совесть послушна, а женщины сговорчивы и прекрасны, что
собравшиеся за столом чуть было сами не поверили в то, что
такой мир действительно где-то существует. Но продолжалось это
только секунду.
- Я хочу шо-то сказать, - застенчиво повторил он, поднял
ствол автомата и передернул затвор.
Здесь, читатель, мы и оставим наших героев. Я думаю, что
самое время так поступить, потому что положение у них
серьезное, проблемы глубокие, и я не очень въезжаю, кто они
такие, чтобы наше сознание шло вслед за этими черными буковками
на их последний развод. Ты хочешь идти, читатель? Я так нет. По
мне, это как на войну - воздуха ноль, а стреляют по-настоящему.
Так что ну их на фиг.
Будем пить, веселиться - с Новым Годом, друзья! С Новым
Годом, который, я абсолютно уверен, будет ярким, веселым,
счастливым, и - чего мы особенно желаем всем стрелкам -
чрезвычайно красочным.
