почувствовали, что они ближе друг другу, чем когда-либо за многие годы.
В сыне Аннета не обнаружила таких же причин для успокоения. Его бо-
лезненный вид ужаснул ее. Но Сильвия взялась поправить его здоровье в
какие-нибудь три месяца. Добиться от мальчика хотя бы проблеска нежности
нечего было и думать. В его тоне слышался все тот же холодный отпор.
Сильвия посоветовала Аннете ничего не добиваться от него. Ей стоило не-
малого труда уговорить Марка остаться дома в воскресенье - он хотел уй-
ти, чтобы ему не пришлось разговаривать с матерью; она чуть не силком
заставила его дать слово, что по крайней мере внешние приличия будут
соблюдены. Остальное... Там видно будет! Инстинкт подсказывал ей, что к
некоторым проявлениям детского упорства нужен осторожный подход. Ведь у
Марка это своего рода болезнь. Сильвия рассчитывала побороть ее, но в
таких случаях первое условие успеха - не проявлять к ней ни малейшего
интереса. Аннета, слишком горячая, не могла понять благоразумную полити-
ку сестры. Сильвия и не делилась с ней своими выводами; она считала ее
тоже раненой и не менее Марка нуждающейся в уходе, но лечить ее она не
могла. Аннета должна была сама исцелить себя. Все, что могла сделать
Сильвия в ту минуту, это добиться, чтобы неприязнь между сыном и матерью
не разгорелась еще сильнее.
Аннета покорилась необходимости - она решила не выведывать у сына
тайну его враждебности. В воскресенье вечером она уехала из Парижа. Как
ей ни было горько, она все же успокоилась" увидев, что мальчик, за кото-
рого она так боялась, находится в надежных руках.
Сильвии пришлось вооружиться всем своим опытом, чутьем, коварной дип-
ломатией, цепкой хваткой энергичной и видавшей виды парижанки, чтобы в
последующие три месяца, удержать на привязи тигренка, которого она пок-
лялась выдрессировать.
Она выбрала ему комнату по соседству со своей, в глубине квартиры.
Одна из дверей этой комнаты вела в переднюю, к выходу, но ключ был у
Сильвии, отпиравшей эту дверь только в те дни и часы, когда племяннику
разрешалось принимать у себя товарищей. И тогда Марк мог быть уверен,
что ничей нескромный глаз не будет подглядывать за его гостями: это был
"мир божий" или, быть может, мир сатанинский, - Сильвия никогда не нару-
шала его. И она не допытывалась, что он делает, читает, пишет в своей
комнате: здесь он был на своей территории, и она уважала ее неприкосно-
венность. Но, за исключением часов "мира", он мог выходить из своей ком-
наты лишь через спальню Сильвии. Все прочие выходы были заперты... Прав-
да, вырвавшись, он мог бы и не вернуться. Он даже как-то пригрозил этим
своему церберу полушутя, полусерьезно, чтобы позондировать почву. Она
ответила ему таким же насмешливым тоном, вздернув верхнюю губку:
- Милый мой друг, тебе бы за это попало.
- Э! Что бы ты сделала?
- Дала бы о тебе объявление, вроде тех, что печатают о пропавших со-
баках. И можешь быть спокоен: где бы ты ни был, у меня везде свои люди,
я тебя сыщу и велю задержать.
- У тебя, значит, есть связи с полицией?
- Если бы понадобилось, обратилась бы и в полицию. Не погнушалась бы
ничем... Но она мне не нужна. У меня есть собственная полиция. Твои под-
руги, милый мой, ни в чем мне не откажут.
Марк, негодуя, вскочил:
- Кто? Кто? Неправда!.. Значит, меня предают? Значит, нельзя иметь
друга - он выдаст! Никого, ни одного человека, которому можно было бы
довериться!..
- Есть, дружок. У тебя под рукой.
- Кто же это?
- Я.
Марк сделал гневное движение, как бы отталкивая кого-то.
- Маловато?.. Понимаю, маленький паша!.. Что ж делать! Надо попос-
титься... Видишь ли, я не отнимаю у тебя права любить и быть любимым.
Это хлеб насущный для всякой живой души. Но этот хлеб надо еще зарабо-
тать. Трудись! Будь человеком!.. Не хочешь же ты быть из трех Ривьеров
единственным никчемным созданием, паразитом? Видишь мои пальцы? Они ис-
колоты иглой. Как я ни люблю свои руки, как я ни люблю, чтобы их любили,
но я не пожалела их. Я не святоша. Жизнью я пользовалась, но никто не
давал мне ее даром. Я покупала ее день за днем. Я здорово поработала.
Поработай и ты!.. Не надо мне этих надутых физиономий! Этой головомойкой
я делаю тебе честь! Я обращаюсь с тобой, как с равным! Поблагодари!.. И
будет! Шалопай!..
Марк весь кипел от такого развязного обращения. Он с удовольствием
укусил бы руку, которая так бесцеремонно натягивала вожжи, напоминая
ему, что он в долгу у этих двух женщин, ест их хлеб и не имеет никакого
права сбросить с себя унизительное ярмо, пока не сквитается с ними. Но
больше всего Марка бесило то, что и в нем было развито чувство справед-
ливости - это нелепое чувство, крепко сидевшее в Ривьерах: он считал,
что Сильвия права. Что сказать в ответ на ее дерзости? Надо спасать свою
мужскую честь...
Была и другая причина, которую он сознавал не так отчетливо: в этой
руке, которую ему хотелось укусить, была своя прелесть. Сильвия раздра-
жала его и в то же время очаровывала.
Она это знала. Это был один из видов ее оружия. И она им не брезгала.
У парижанок бывают две или три молодости. И было бы еще больше, если
б эти истые француженки не умели себя ограничивать. Сильвия переживала
вторую молодость. Вторая была не менее привлекательна, чем первая.
Сильвия вскружила бы голову кому угодно. Марка ей было угодно пленить
ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы утвердить свою
власть над ним. Мера была честная. Еще капля - и она уже была бы нечест-
ной. Надо было быть Сильвией, чтобы удержаться на этой грани.
Она знала, как томится душа подростка, накаленная вожделениями, гор-
достью и всем тем умственным хламом, которым ее набивают в школе; как
она жаждет ласки, тени, родника, который раздражает и утишает; как хо-
чется подростку хотя бы в мечтах приникнуть пылающим лбом к сладостной
округлой груди, от которой веет и теплом, и прохладой, и ароматами веш-
него сада, ароматом царицы цветов - прекрасного женского тела! Ей было
известно, какое ненасытное любопытство к жизни мучает этих волчат. Нас-
лаждаться - для них на три четверти значит познавать. И часто знание за-
меняет им наслаждение. Знать!.. Охотиться!.. Дичь-это жизнь...
"Так и быть, побегай, дружок! Я тебя погоняю. Носись, пока не позабу-
дешь о дичи..."
Они сидят в комнате Сильвии, за столом. Вечер. Уроки уже сделаны.
Спать еще не хочется. Сильвия своими неутомимыми пальцами формует круг-
лую поверхность воинственной и кокетливой каски. Она не смотрит на Мар-
ка, но знает, что он на нее смотрит.
"Ну и гляди на здоровье! На меня поглядеть приятно... А еще лучше
послушать меня..."
Мальчик пожирал ее взглядом от кончика туфель до кончика уха (оно бы-
ло у нее чуть-чуть удлиненное и заостренное, как у козочки). Но Сильвия
не давала его мыслям времени вынашивать в тишине запретные плоды. Язык
ее не умолкал; она держала и вела Марка на золотой цепочке. Она решила
не допрашивать юношу, не выпытывать его секретов: не приставать с
расспросами было лучшим средством добиться от него откровенности.
Сильвия сама принималась перебирать свои былые увлечения, рассказывала
ему в юмористическом тоне о какой-нибудь из своих безрассудных и вместе
с тем осторожных шалостей, в которых она иногда теряла свою добродетель,
но никогда не теряла компас. Смачивая нитку своим коварным язычком и пе-
рекусывая ее зубами, она схватывала на лету силуэты людей, их жесты, их
смешные черточки, не щадя и себя. Сильвия делала вид, что посвящает Мар-
ка в свои тайны. Она рисовала перед ним довольно рискованные картины. Но
все спасали ее жизнерадостность и ее веселый ум, знавший цену этим дура-
чествам, этому смятению чувств. Тон у нее был неповторимо естественный,
и слушатель забывал прилагать к ее рассказам мерку нравственности; перед
ним развевалось увлекательное зрелище: ум оказывался сильнее, чем сердце
и чувства. Марк, захваченный ее рассказом, негодуя, смеясь, смущаясь,
поддаваясь, обольщаясь, следил за комическим романом жизни, набросанным
этой неподражаемой наблюдательницей. Казалось, она была одинаково равно-
душна и к своим приключениям и к злоключениям - все было для нее предме-
том для повествования... До чего же славный у него появился товарищ!.. В
такие вечера ему иногда отчаянно хотелось расцеловать Сильвию! Но эта
фантазия исчезала прежде, чем он успевал осознать ее. Порыв остывал от
быстрого и иронического взгляда, которым она просверливала его, убивая в
нем всякую иллюзию. Его бесило, что под этим взглядом он не мог серьезно
относиться к самому себе. И, бесясь, он смеялся. Смеяться вместе и пони-
мать друг друга-какое это наслаждение!.. Смехсредство от болезненной
гордости, от болезненной подавленности подростков, которые то наделяют
свое "я" всеми правами, то отрицают самое его существование... Преувели-
ченные страсти Марка, слишком рано созревшие вместе с его телом, в кото-
ром ребенок и мужчина, нарушая должные пропорции, вытесняли друг друга;
трагическая складка, прочерченная на его лице природой и еще развитая
упражнениями перед зеркалом, - все сглаживалось, как изгиб бархатной
шляпы под пальцами умелой модельщицы, по собственному опыту знавшей, как
освежает умный смех... Рекомендовать ее метод другим мы не решаемся!
Всякий метод хорош или плох, смотря по тому, кто применяет его. А подра-
жать приемам Сильвии, не обладая ее сноровкой, - как бы не уколоться!
Это парижский товар... "Без ручательства".
И тетка и племянник были парижане. Они хорошо спелись друг с другом.
Спокойная непринужденность и здоровая ирония, составлявшие основу ее
откровенности, ничем не омрачаемой, - а ведь свет всегда здоровее мрака,
- мало-помалу вызвали на откровенность и юношу. У него развязался язык,
и он стал рассказывать о своих похождениях и даже изображать их в не
особенно выгодном для себя свете. И щепетильный юноша не обижался, когда
Сильвия смеялась над ним. Вскоре он стал поверять ей не только прошлое,
но и настоящее, он спрашивал совета, когда собирался сделать глупость.
Это не значило, что он удерживался от нее, но по крайней мере он уже не
сомневался, что поступает глупо. Видя, что Марка не отговоришь, Сильвия
напутствовала его:
- Что ж, пусть будет так! Но смотри в оба, дуралей!
И после, когда все уже было позади, спрашивала:
- Ну что, видел дурака? Он отвечал:
- Видел - это я. Ты была права.
Они много гуляли вдвоем по Парижу. Сильвия здесь все знала и ничего
не скрывала от Марка.
Кота зову котом...
Она не знала ложной стыдливости. Ее смелый язык, трудолюбие и безус-
ловная честность создали равновесие между порядком и свободой, и оно
действовало оздоровляюще на беспорядочный ум мальчика, помогало ему ук-
репить свою власть над собой. Так из этой постоянной близости, в которой
боязливый взгляд мог бы усмотреть опасность, выросла искренняя дружба,
свободная от всякой двусмысленности, дружба между старшей и младшим, но-
вичком.
Эта привязанность не наполняла жизни мальчика. Но она отвлекала его
от других мыслей.
Сильвия не говорила с Марком об Аннете. Сестры переписывались. Подоз-
рительному Марку мерещилось, что Сильвия еженедельно посылает Аннете
подробные донесения о нем. Но лукавая Сильвия, зная, как любопытен Марк,
сыграла с ним шутку: она нарочно оставила на столе незапечатанное письмо
к Аннете, нисколько не сомневаясь, что оно будет прочтено. И Марк убе-
дился, что в письме не было ни слова о нем. Ему следовало бы порадо-
ваться, а он огорчился. Совсем не идти в счет - это было больше, чем он
требовал. Он с досадой спросил у Сильвии:
- Да о чем же вы вечно пишете друг другу?
- Мы любим друг друга, - ответила Сильвия.
- Ну и вкус! Сильвия расхохоталась.